Гроза всех девушек, любящих театр, актер Анатолий Белый готовится к громким премьерам сезона - «Белой гвардии» Женовача и «Ромео и Джульетте» Стуруа. Все о себе он рассказал Екатерине Коноваловой, создателю самой авторитетной театральной премии «Чайка».

Когда разговор заходит о Белом, вспоминается один астрологический анекдот про Львов. Сержант придирчиво оглядывает шеренгу солдат на плацу и раздраженно обращается к одному из них: «Вы не могли бы стоять менее выразительно?». Не знаю, в астрологии ли дело, но магнетическая, запредельная выразительность Белого - Льва, его молчание, взгляд, жест, слово уже стали его фирменным знаком, торговой маркой. Театральная Москва вздрогнула, когда в «Откровенных полароидных снимках» Кирилла Серебренникова он сыграл историю трагической любви юноши - гея с невероятной обнаженностью нервов и эмоций. Критики сложили к его ногам свои перья, а зрители - сердца. После был «Демон» того же Серебренникова, где, став блистательным соперником Олега Меньшикова, Анатолий Белый подтвердил свой негласный статус едва ли не лучшего актера поколения.


- МС: Как вы представляли себе свою будущую жизнь, когда вдруг захотели стать артистом? И как это вообще с вами произошло, ведь ваше семья далека от богемного мира?

-А. Б.: Я называю это словом «щелчок». Достоевский говорил про «минутки», а у меня щелчки, которые «переключают» жизнь. Я сидел за компьютером и делал курсовую работу на третьем курсе авиационного института. У меня не запускалась программа, я тупо пялился в монитор и вдруг увидел там свое отражение. И откуда-то, как из Всемирной паутины, вдруг возникло: «Ну и что? Что дальше? Будешь лысеть, следующая стадия - очки, потом седалищный нерв забарахлит - и финал?» Но я, как Лев, всегда стремлюсь чего-то добиться и быть на первых позициях. И естественно, когда я хотел быть электронщиком, я хотел быть Биллом Гейтсом по меньшей мере, создать какую-то уникальную программу, ноу-хау. И в этот момент я отчетливо понял, что никогда этого не сделаю - просто в силу своих способностей. В лучшем случае буду директором какого-нибудь КБ, фирмы или там «компьютерная помощь на дому». Я выключил компьютер, вышел на набережную города Самары, взял бутылку пива, закурил - и четко осознал, что в институт больше не вернусь.
-МС: Но куда пойдете, вы еще не знали?
-А. Б.: Знал, знал. Я уже на втором курсе стал заниматься в студии, пошли какие-то кавээны и все такое, новые люди, новая тусовка, фарцевание дисками Jesus Christ Superstar и Deep Purple возле магазина «Ноты»… Вся эта компания, эта жизнь меня серьезно затянула. И однажды один режиссер - кавээнщик, достаточно крутой, сказал мне: «Давай-ка ты иди в театральную студию.» Я пошел, и через полгода мне там сказали: «Езжай в Москву». Вот по таким «щелчкам» все двигалось… Поехал. Поступил сразу, в Щепкинское училище - на него я как-то сразу был нацелен. Во МХАТе, правда, меня срезали.
-МС: Вспоминаете об этом сейчас, будучи уже приглашенным во мхатовскую труппу?
-А. Б.: (Улыбка победителя). Приятно, чего скрывать. Но знаете, у меня никогда не было такого провинциального стремления завоевать Москву, поставить на колени: «Ключи, ключи мне от Москвы!» Я знал точно, что я не уеду обратно, останусь здесь. Почему-то знал.
-МС: Отучившись, вы уже знали, где хотели бы работать, или вас несло течением?
-А. Б.: Вот именно, несло. Мой педагог, Людмила Николаевна Новикова, дала мне такую профессиональную платформу, которой я не получил бы больше ни в одном театральном вузе. У нее был абсолютно свой стиль и метод, где было все - от биомеханики Мейерхольда до Михаила Чехова и Анатолия Васильева. Я был так увлечен учебой, что у меня была одна дорога: общежитие - институт и обратно. И когда подошла пора выпуска, я чувствовал, что еще не добрал. По книжкам, которые я читал, и рассказам, которые я слышал, я чувствовал, что хотел бы работать в «Современнике». Я прошел по театрам - никуда не попал. Мне говорили: «Щепка - такая кулуарная система, вы все такие косные, идите к себе и играйте Островского».
-МС:У вас тогда не возникло желания вернуться к компьютеру?
-А. Б.: Нет, конечно. Я просто думал, что могу больше.
-МС: В основе актерской профессии лежит очень женская черта - желание нравиться. Как это соотносится с вашим мужским самосознанием?
-А. Б.:Без тени кокетства скажу: я никогда никому не хотел нравиться. Но я люблю общаться с открытыми, добрыми людьми. И когда я вижу таких людей, я открываюсь им навстречу. Но если вдруг мне нужно понравиться важному человеку - продюсеру, режиссеру, а такого контакта не происходит - все. Я ничего не могу с собой поделать.
-МС: Вы помните тот «щелчок», когда вы впервые ощутили власть над зрительным залом?
-А.Б.: Вот в этом случае он как-то постепенно наращивался, от раза к разу. Когда дебютировал у Мирзоева, сначала ничего не понимал: они меня слышат? а я их чувствую? Потом потихоньку все, как у кутенка, стало проясняться, дома приобрели очертания (смеется), и вдруг чувствую: раз! - на «Двенадцатой ночи», раз! на «Укрощении строптивой» - они вдруг встали в стойку, выдохнули, засмеялись… Чувствую: та-а-ак, я могу это делать. А в такой максимальной степени я почувствовал это на спектакле «Москва - открытый город» в Центре (Центр драматургии и режиссуры - Е. К.). Там была такая хорошая степень свободы, что мы дышали в такт - я и зал, был кайф, я чувствовал эту власть.
-МС: Абсолютной власти вы добились в «Откровенных полароидных снимках». Та степень свободы подняла вас на такую актерскую высоту, что в зрительном зале давились слезами и чопорные старушки, и молодые ребята. Это был самый сильный риск с времен «М. Баттерфляй» Виктюка - трагические истории о гомосексуальной любви все еще сильно шокируют публику. Вы боялись, что не пробьетесь?
-А.Б.: Помогло присутствие Серебренникова. На девяносто процентов. Он сказал: «Зарубите себе на носу: спектакль мы делаем вот об этом, а не об этом». Я не думал об ориентации этого парня, своего героя. Единственное, скажу вам честно, я старался обезопасить себя от то того, чтобы играть любовь как таковую. Любовь на сцене вообще играть нельзя и не надо. Это просто ощущение человека перед тобой, ты как бы считываешь образ - по-моему это все, что нужно. И в «Полароидах» я немножко врал себе. Играл видимость. Чтобы было легче и Жене Писареву и мне. А в остальном играл про жуткое одиночество, про то, что мы заброшены в этот мир одни и стараемся пробиться друг к другу, «завязаться», чтобы не быть одним и прожить не зря.
-МС: На сцене и в жизни вы - два абсолютно разных человека. В жизни вы очень закрыты, вас невозможно задеть, вы стараетесь не привлекать к себе внимания. На сцене вас часто не узнать. Создается ощущение, что у вас нет запретов, тогда как в жизни их очень много. Вы не чувствуете раздвоения личности?
-А.Б.: Попали в точку. У меня с детства, знаете, какая любимая игра была? «А и Б сидели на трубе», «Эники - Беники ели вареники». Обязательно, чтобы были А иБ, Эники и Беники. Мне безумно нравилось играть в эти внутренние игры: вот сейчас я А, а сейчас - Б. А упала, Б пропала - что осталось на трубе?
-МС: Так что осталось на трубе? Сейчас вы знаете?
-А.Б.: (Смеется долго и заразительно)…
-МС: Значит ли это то, что вам всегда было достаточно себя самого?
-А.Б.: Мое представление о самодостаточности очень сильно поменяла жизнь. До моей встречи с Маринкой (актриса Марина Голуб, жена Белого - Е. К.) я был абсолютным орангутаном. Мне вообще безумно нравятся обезьяны, и среди обезьян на первом месте у меня орангутаны. И знаете из-за чего? Из-за того, что они в джунглях могут прожить одни. У них нет чувства семьи, племени, у них есть личности. Вот сидит такая рыжая личность на дереве, и она абсолютно самодостаточна. И я был таким. И если бы не встреча с Мариной, я бы таким и остался. Но эта встреча показал мне, что я могу таким не быть. И если уж Бог дал мне такой подарок, такое совпадение, такую половинку, то, во-первых, жизнь уже прожита не зря, а во-вторых, теперь я уже не могу быть один.
-МС: Как у вас происходит сугубо мужской процесс принятия решения? Вы советуетесь и потом принимаете решение, или сразу принимаете решение, или советуетесь, но все равно поступаете по-своему?
-А.Б.: И то, и другое, и третье. Я не кондовый патриархальный мужик, который упирается рогом. Я умею радоваться тому, что мне подсказали более мудрое и верное решение.
-МС: Вы конфликтный человек или умеете проглатывать обиды?
-А.Б.: У меня не бывает спонтанного выплеска. Все идет через процесс накопления. Но уж когда выплескивается - все, точка. Вообще, я не любитель сжигать мосты. В жизни есть моменты, когда можно и нужно это делать: непорядочность, предательство, подлость, ложь и еще несколько важных жизненных ситуаций. Во всех остальных случаях это зачастую выглядит глуповато. Я всегда стараюсь быть дипломатичным, насколько это возможно. Но заведомая подлость может заставить стереть человека из памяти в одно мгновение.
-МС:Вы стали одним из самых независимых и самостоятельных молодых артистов. Не принадлежать ни к какому клану, двору, сообществу столичной богемы, не стать частью ничьей свиты - чего вам это стоит?
-А.Б.: (Короткая напряженная пауза.) Дорогого стоит. «Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь» - этого я всегда очень боюсь. Я боюсь быть зависимым от кого-то и быть обязанным кому-то. Я так скажу: если я не хочу в чем-то участвовать - я не участвую. Я стараюсь не думать о последствиях, хотя рефлексирую, конечно. Но много позже.
-МС: За все это время был момент, когда вы говорили себе: «Это не то, чего я хотел?»
-А.Б.: Был. (Пауза). Знаете, что я скажу? Я знаю точно: в моей жизни актерская профессия - не последняя.
-МС: Вас это пугает?
-А.Б.: Нет. В последнее время я, видимо, подошел к какой-то жизненной ступеньке, когда ко всему начинаешь относиться в хорошем смысле спокойно. Это еще называют «философски», но я не люблю это слово. Этот год был такой безумной гонкой: вперед, на обгон - мне это нравилось, мне хотелось показать, на что я способен, вытянуть из себя по максимуму. И в какой-то момент я вдруг подумал: насколько же эфемерна наша профессия! После писателя остаются книги. После художника остаются картины, после актера, выходящего на сцену, остается сиюминутное впечатление зрителя и больше ничего.
-МС: Неправда. Если то, что актер делает, поражает зрителя в самое сердце, он будет помнить об этом и завтра и послезавтра и через год… И это опять будет манить его в театр, чтобы еще раз испытать эмоции, которых иногда ему так не хватает в реальности.
-А.Б.: Ну да, да… Мы живем настолько, насколько живет наша память. Уйдет кучка людей, видевших тебя в театре, и все. «Как меня принимали в Харькове!» Кому ты это будешь рассказывать?!
-МС:А нет ли в этом нотки элементарного разочарования на пороге рокового тридцатитрехлетия?
-А.Б.:(Долгая пауза). Ну, может, в легкую совсем… Это очень стабилизирующие мысли на самом деле. Потому что сейчас я знаю, что уже не буду гнаться: работа, работа, работа… Я буду очень избирательным. Я буду в хорошем смысле неторопливым. Буду работать больше вглубь, чем вширь - во всяком случае, стремиться к этому.
-МС: Про что вам интересно играть?
-А.Б.: (Очень долгая пауза.) Про невозможность… Про невозможность удержать то, что есть. Про невозможность приблизиться к тому, чего нет. Про невозможность вечной любви. Про сиюминутность всего. (Усмехается чему-то своему.) «Для чего вы живете, Толя?» Для того, чтобы жить. Я начал понимать это только сейчас. Ощущать ценность того, что у тебя есть. Если какие-то минуты счастья приходят, значит, ты живешь не зря.





Hosted by uCoz