Анатолий, как Вы сами оцениваете свою популярность?

Во-первых, я считаю, что ее еще нет, а во-вторых, положа руку на сердце, я особо к ней и не стремлюсь… Цели такой нет - быть популярным актером.
А когда вы бросили на третьем курсе Самарский авиационный институт и решили поступать в театральное училище, чем вы руководствовались? Стремлением добиться популярности или желанием заниматься тем, что вам ближе?

Скорее второе. Возникло такое… неприятие к компьютерам и всем, что с ними связано… И в это же время подвернулась студия театральная, где я занимался в Самаре. Я почувствовал, что мне этим нравится заниматься и я от этого получаю кайф.
Почему после окончания училища вы не попали в Малый театр – это вроде бы естественная дорога для выпускника Щепки?

Совершенно неестественная. Например, по окончании Школы-студии МХАТ во МХАТ берут человека два-три. Поэтому выпускникам Щепки абсолютно необязательно идти в Малый. А потом, наш курс был совершенно нещепкинский, преподавание на нашем курсе очень отличалось от школы Малого театра. У меня был замечательный мастер – Людмила Николаевна Новикова, она работала вторым режиссером у Анатолия Васильева в спектаклях «Серсо», «Шесть персонажей в поисках автора», потом, отдельно от него, сделала свой театр, где занималась Стриндбергом. Наш курс в Щепке считался экспериментальным, хотя ничего экспериментального там не было. Людмила Николаевна просто соединила все существовавшие на тот момент системы – Михаил Чехов, Мейерхольд, Станиславский – обязательно! – и то, что ей дал Васильев, - все это она в нас вложила. Я считаю, что получил очень хорошую школу, и это девяносто процентов того, что сейчас происходит со мной.
Т.е. вы даже не стремились попасть в Малый?

Никогда. Я очень уважительно к нему отношусь, но это не мое, я никогда не смог бы быть в таком театре... Я вообще стационары-то не очень люблю, но вот МХАТ сейчас очень развивается интересно, сюда приглашают режиссеров, тут происходят какие-то интересные вещи… Поэтому я откликнулся с удовольствием на предложение Олега Павловича Табакова, и с этого сезона я официально в труппе МХАТа.
И куда вы в итоге распределились после училища?

В итоге я попал в Театр на Таганке сначала, у Любимова просуществовал года полтора, потом ушел в армию – в Театр Армии служить, а отслужив, уже на Таганку не вернулся и попал к Мирзоеву, в Театр Станиславского. Он как раз начинал свои проекты «Двенадцатая ночь» и «Укрощение строптивой» по Шекспиру, и в это же время начинал Олег Меньшиков «Горе от ума», и к нему я тоже попал, параллельно сразу.
А какая судьба постигла ваших однокурсников?

Кто-то работает на телевидении, один - кинорежиссер, Таня Родионова – актриса Театра Моссовета, кто-то действительно попал в Малый... Но курс как-то не разошелся. Я считаю, это, конечно, беда большая щепкинского училища, что они не продвигают своих учеников после окончания, как другие…
В период невостребованности не было у вас чувства, что вы напрасно бросили институт, что занимаетесь не своим делом?

Нет, никогда. Видимо, театр действительно оказался тем, чем мне надо было заниматься с самого начала, просто пришел я к этому не сразу. И настолько это мое, и я в этом до сих пор убеждаюсь, и мысли даже не было о том, что это все напрасно.
Вы играли у Меньшикова в спектакле «Горе от ума». Интересно, какие чувства были у молодого амбициозного актера…

Я не амбициозен.
Но ведь все актеры в некоторой мере амбициозны.

В некоторой мере да, очень умеренной. Но говорить о себе, что я амбициозен, я не могу. У меня есть амбиции, но они небольшие.
Но все равно, играть перед публикой, которая пришла «смотреть на Меньшикова» - что это было для Вас?

Ну, во-первых, из-за того, что эта работа была первой после долгого перерыва, затишья, безвременья, безработицы, и из-за того, что все это сразу хлынуло - Мирзоев, Меньшиков, это не было каким-то проходным спектаклем или просто работой. Наоборот, вдруг открылся такой фонтан творческой радости. И то, что происходило тогда в Товариществе, когда все это только начиналось, это было похоже на «Современник» шестидесятых, что-то сродни этому, как я понимаю, по ассоциациям. Эта энергия, огромная, творческая, прекрасная, радостная, когда все друг друга рады видеть, с удовольствием репетировали, стремились, не расходились, и не хотелось расходиться, и репетиции еще год шли, и разговаривали, общались – и это было прекрасно! И Олег – это человек… я даже не знаю, как сказать, чтобы вобрать все … человек, который мало того, что умеет создать вокруг себя праздник, человек, который настолько творчески заряжен, и талантлив, и в этом живет… Он научил работать по большому счету, он дал такую планку, которой он сам держится всегда, и нас к ней подтянул. Он показал нам, что если ты хочешь стать актером и вырасти как личность сам, вот так надо работать, а не иначе, вот по такому разряду, на таком уровне. И ты понимаешь, что это так, и начинаешь вырабатывать в себе эти качества.
Когда вы пришли в Центр драматургии и режиссуры Казанцева и Рощина?

Это было году эдак в 2000-2001, мой первый спектакль был «Москва - открытый город», я репетировал отрывок с Катей Шагаловой из пьесы. «Собака Павлова».
В Центре драматургии сложился такой удивительно слаженный актерский ансамбль из актеров разных театров и разных школ, и независимо от режиссера и пьесы хочется смотреть и наслаждаться их игрой. Как вы думаете, что тому причиной?

Вы знаете, это необъяснимо. Как случаются в природе выбросы на солнце, которые нельзя предугадать, и физики никогда не смогут их предсказать и найти этому закон, так и здесь произошел выброс молодой творческой силы. Как, почему – я не знаю. Так сложилось: пришли именно те люди, которые должны были это сделать, которым комфортно существовать вместе. Очень многие пришли из Театра Станиславского - Володя Скворцов, Вика Толстоганова, Ольга Лапшина, Александр Усов, Ирина Гринева, - вся мирзоевская группа молодая; мы уже были знакомы и притерты друг к другу, и знали друг друга прекрасно. И другие ребята – Володя Панков, Артем Смола – мы все вместе соединились и оказались одной группы крови.
Вас называют актером новой драмы, новой драматургии и новой, молодой режиссуры. Что вы сами думаете о новой драме?

Новая драма должна быть, без нее театр погибнет. Обновление крови всегда должно быть. Сейчас идет процесс накопления, очень много пишется пьес молодыми ребятами, я много их читал, среди них много однодневных. Как правило, редко попадаются, хорошие, стоящие вещи. Но она себя еще взрастит. Это такое накопление, которое должно произойти вместе с поколениями. Многие молодые драматурги – Курочкин, Дурненковы, братья Пресняковы, Драгунская, - заявили о себе, и на них уже равняется следующее поколение начинающих писателей. И это все взращивается, взращивается, и может достигнуть какой-то вершины. Сейчас много молодых и немолодых режиссеров проявляют интерес к этому, и много ставят, и я думаю, что в скором времени получится что-то очень интересное.
А вам самому что интересней играть – классику или современную драматургию?

Ну, из-за того, что я сезона два прошедших играл только новую драму, меня немножко потянуло к классике, и ближайшие проекты театральные, они тоже связаны с классикой. И этого хочется. Сейчас я осваиваю этот язык, потому что классику на большой сцене я никогда еще не играл…
Вам сложно переходить из репетиционного зала на сцену?

Нет, не сложно, наоборот, мне на сцене легче. Так я пробую, что-то такое делаю, но не происходит ничего интересного, а как только я выхожу на сцену, слышу дыхание зала, я начинаю видеть, слышать, как это делать…
А на каком этапе становления спектакля к вам приходит момент овладения ролью?

Везде по-разному. На «Полароидных снимках» я к премьере подошел очень подготовленным. И я уже четко знал, что мне просто надо было собраться, сосредоточиться и сыграть. И я нигде не чувствовал каких-то еще провисов, наоборот, на прогонах на зрителях все сконцентрировалось, я еще больше почувствовал зал, что, как, где воспринимают. Потом уже от этой точки пошли колебания: этот спектакль чуть хуже, этот чуть лучше, что-то где-то нащупал – а, вот здесь вот так надо играть, - и пошла уже эта жизнь. В «Обломове» я вышел, не понимая, как это будет, для меня это был совершенно темный лес, после Кирилла совершенно другая постановка. Начал с низкого очень уровня, и потом пошла траектория по нарастающей. В «Трансфере» - тоже с нуля.
Говоря про классический язык, я заметила, что большинству ваших персонажей характерны такие «вредные» словечки - «в принципе», «как бы». Вы сами привносите их, благо это все-таки современные пьесы, или же это язык писателей?

Где-то привношу, с согласия авторов, где-то это написано ими. Например, братья Пресняковы очень четко определяют свой стиль в пьесе, и в их пьесах слышится этот стиль, их язык. В «Пленных духах» в финальном монологе Андрея Белого я очень долго не мог выучить одну фразу, когда он подсаживается к Саше Блоку и говорит: «Вы же что же… Вам ведь так плохо, потому что вы думаете, что вы один такой. А вы не один». «Вы же что же», вот это «же-же-же» - один из таких примерчиков. Речь Андрея Белого у них абсолютно живая, со всеми оборотами, присказками.
«Демон» в постановке Кирилла Серебренникова – еще одна ваша работа с Олегом Меньшиковым после некоторого перерыва. К этому времени вы уже заставили критику и публику говорить о себе. Как вам теперь работалось с Меньшиковым?

Работа шла уже совсем на другом уровне, потому что в тех спектаклях у нас с Олегом не было прямого партнерства, такого большого общения на сцене. И тут вообще все по-новому было, потому что мы открывали для себя друг другу как партнеры, которым нужно было что-то сделать, сыграть, шло совершенно другое общение. Не знаю, это, наверное, у Олега надо спрашивать, какими глазами он на меня смотрел. Для меня он открылся опять же как партнер, который тебе дает что-то, и ты должен ему ответить на таком же уровне, а он ставит задачу еще выше…
Из режиссеров Вы больше всего работали с Кириллом Серебренниковым. Можно ли сказать, что он открыл вас как актера, подтолкнул к развитию?

Кирилл – он настолько мой по форме, которую он предлагает…. Вот в мирзоевской форме я до конца себя не открыл и не почувствовал, она мне была очень интересна, но в ней существовали какие-то препоны, которые не смогли из меня что-то там вытащить. А Кирилл – он именно поставил такие рамочки, которые мне были необходимы, и в этих рамочках я ощущал себя прекрасно, потрясающе. Я в его форме замечательно себя чувствую и открываюсь сразу.
Актерская профессия - очень сложная… Пришлось ли вам, вступив на этот путь, что-то в себе сломать, поменять жизненные принципы?

Принципы не скажу, чтобы поменял, это слишком уже… А сломать – да, пришлось сломать в характере очень многое, еще в школе театральной, когда Людмила Новикова такими больными методами, жесткими, но делала эти вивисекции, надрезы, которые необходимы были, иначе я бы не открылся как актер. Я был сильно закрытым человеком, очень вещью в себе. И эта закрытость мешала что-то почувствовать, что-то понять, и я бы так этого и не понял, не прочувствовал бы до конца, так и остался на каком-то уровне. А она такими больными штуками что-то вытаскивала…
Больно было?

Да, казалось, что теряю себя, мое «я», свою индивидуальность. И многие, кстати, на нашем курсе не поняли и не вобрали в себя этот метод – и сломались, не обрели то, что могли. А я понял, что если закроюсь, то я буду никто, вообще никем, не выучусь, не смогу выучиться тому, что мне предлагают. И я думал: «Зачем же? Я пришел учиться, значит, мне надо это сделать». Но мысли были такие, что «вот, я теряю свою индивидуальность, буду актером таким, как все, средним!» И Людмила Николаевна нам потом сказала: «Не волнуйтесь вы! Никуда ваше «я» не уйдет! Все равно вы будете собой! С годами все придет, книжки читайте, в музеи ходите побольше, музыку слушайте хорошую, вот и будет ваше я, никуда оно от вас не денется».
Когда же вы почувствовали, что обретаете индивидуальность?

Недавно, вот когда все эти спектакли начались. Я считаю, что у каждого человека заложено свое время открытия. У кого-то это происходит в двадцать лет, у кого-то в двадцать пять, у кого-то в сорок. У каждого это индивидуально, свой типаж входит в свой возраст, в свои роли. Сейчас я потихоньку начинаю подбираться к тому возрасту, где мое «я» совпадет с тем, что я могу сделать, с накопленным опытом.
А сейчас вы насколько ощущаете свой внутренний возраст?

Я всегда, с самого детства, водился с пацанами старше себя. Мне не было интересно со сверстниками никогда. Я считаю, это нормально, это прекрасно, когда ты себя чуть старше, чем ты есть, ощущаешь...
Для многих актеров поклоны после спектакля – необходимый и обязательный ритуал, как и для публики. Вы же всегда так формально кланяетесь и убегаете. Почему так? Для чего вы играете? Разве не для зрителя?

Для зрителя, конечно, для кого же еще… Но не для поклонов точно. На поклонах я снимаю все свои маски и выхожу обычным человеком кланяться… Мне всегда немножко стыдно. И когда я выхожу на поклоны, я стараюсь это делать побыстрее, потому что я уже снял с себя все, я не в образе. Мне легче закрыться за персонаж. Я выхожу и играю, и когда идет спектакль – вот там я открыт для зрителей больше, чем на поклонах.
8 мая 2004 Гуменюк Валерия










Hosted by uCoz